ВЫБОРЫ В УКРАИНЕ:
ЭТНОЯЗЫКОВАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРЕДПОЧТЕНИЙ

Виталий НАХМАНОВИЧ

Постановка проблемы

Прошедшие парламентские выборы снова подтвердили тот очевидный факт современной украинской жизни, что население в своих политических предпочтениях резко разделилось между двумя антагонистическими течениями. Обобщенно их можно назвать проевропейским (олицетворяемым В. Ющенко и Ю. Тимошенко) и пророссийским (олицетворяемым В. Януковичем и П. Симоненко).
Это разделение возникло не вчера. Фактически, еще президентские выборы 1994 г. были выборами геополитического вектора дальнейшего развития Украины. На тех выборах проевропейское направление представлял Л. Кравчук, а пророссийское – Л. Кучма.

В связи с этим возникает вопрос: зависит ли политический выбор от базовых национальных самоидентификаций населения? В Украине сегодня есть две очевидные «антагонистические» пары таких самоидентификаций: этническая (украинцы/русские) и языковая (украиноязычные/русскоязычные). В последние годы украинские и зарубежные социологи и политологи настойчиво декларируют необходимость, фактически, игнорировать данные официальных переписей населения и оперировать данными социологических опросов. При этом приводится как основной следующий аргумент: население Украины во многом биэтнично (смешанная русско-украинская этническая самоидентификация) и билингвистично (равное использование русского и украинского языков в быту). Перепись же «вынуждает» респондентов выбрать только какую-то одну этническую или языковую самоидентификацию, что искажает реальную картину.

Указанное замечание, в общем, безусловно, справедливо. Но, как раз применительно к исследуемой ситуации, преимущества социологического опроса оборачиваются его недостатками, а недостатки переписи – ее преимуществами. Дело в том, что результаты опросов приводят исследователей к выводу о существовании в Украине, как минимум, трех основных устойчивых этноязыковых групп: украиноязычных украинцев, русскоязычных украинцев и русских. Более детальный анализ позволяет вычленить до пяти языковых групп (украиноязычных, скорее украиноязычных, двуязычных, скорее русскоязычных, русскоязычных) и трех этнических (украинцы, русско-украинцы, русские). Наложение их дает вообще пятнадцать возможных вариантов (при этом за рамками опроса, фактически, остаются этнические (неукраинское и нерусское население) и языковые (неукраино- и нерусскоязычное население) меньшинства, не попадающие в репрезентативную выборку). Все это очень важно, но проблема в том, что в сегодняшней Украине не существует не только пятнадцати, но даже трех различных геополитических векторов и поэтому результаты опросов не дают нам никакого адекватного материала для сравнения с результатами выборов.

С другой стороны, результаты переписей отражают как раз не бытовую, а политическую самоидентификацию. В отличие от опросов, во время которых респондентов спрашивают: «Кем Вы себя ощущаете?» и «На каком языке Вы разговариваете?», перепись выясняет: «Какой Вы национальности?» и «Какой Ваш родной язык?». Ответ на эти вопросы не предполагает отречения от своих русских (украинских) родственников или отказа от повседневного общения на русском (украинском) языке, но предполагает осознанное самоопределение в ситуации, когда сохранять неопределенность невозможно. Точно так же во время выборов человек, читающий русскую и английскую литературу, имеющий друзей в Москве и в Варшаве, должен определиться, где он хочет завтра видеть свою страну: в Европейском Союзе или Едином Экономическом Пространстве, в НАТО или в Ташкентском договоре. И это совершенно не значит, что на следующий день он перестанет читать те или иные книги или общаться с друзьями по ту или иную сторону границы.

Поэтому базовым для нас будет сравнение результатов выборов (исследование выполнено до проведения последних парламентских выборов) с результатами переписей и попытка найти между ними зависимость с использованием методов статистического анализа данных. При этом надо понимать, что, пытаясь найти формальную связь (а статистическая связь, как таковая, является формальной) между показателями, нужно, как минимум, исходить из того, что они характеризуют один и тот же объект.
В нашем случае речь идет о сравнении двух показателей, общим знаменателем которых является то, что они, так или иначе, характеризуют население Украины. Однако не все здесь так просто. Когда мы говорим о сравнении результатов выборов 1994-2006 гг., то можем утверждать, что в них участвовали более-менее одни и те же люди, и мы просто исследуем изменение их электорального поведения. Когда же мы сравниваем результаты выборов с результатами переписи, то тут уже начинаются методологические проблемы.

Во-первых, перепись учитывает все население, а в выборах, в принципе, могут участвовать только граждане старше 18 лет.

Во-вторых, реально в выборах принимает участие не 100 % имеющих право голоса, а какая-то их часть.
В-третьих, с данными каких переписей мы будем сравнивать результаты выборов? Из пяти послевоенных переписей три характеризуют состояние населения в ключевых (с некоторой хронологической поправкой) исторических точках. Перепись 1959 г. зафиксировала ситуацию в тот момент, когда Украина была уже объединена в своих современных границах и на ее территории закончились все массовые этнические чистки и перемещения 1940-х – начала 1950-х гг. Следующим репером является перепись 1989 г., состоявшаяся накануне обретения независимости и подведшая некий итог послевоенной советской национальной политики. Конечной, на сегодняшний день, точкой является перепись 2001 г., определившая тенденции национального развития в Украинском государстве.
Так насколько правомерно искать связь между результатами переписи 1959 г. и выборов 2006 г.? Ответ на этот вопрос находится в прямой связи с ответом на гораздо более принципиальные вопросы.
Во-первых, признаем ли мы объективное существование устойчивых человеческих сообществ, объединенных нематериальными или псевдоматериальными причинами? Примером первых могут служить сообщества конфессиональные, объединенные общим Откровением, а вторых – сообщества этнические, объединенные мифом о кровном родстве.

Второй вопрос – как мы эти сообщества определяем? Спор об идеологии вообще занятие малопродуктивное, поэтому, не вдаваясь в подробный критический анализ ни марксистской, ни либеральной, ни какой-либо иной концепции, рожденной западной мыслью нового времени, констатирую лишь, что не считаю возможным рассматривать этнические (конфессиональные и иные подобные) сообщества исключительно как функцию хозяйственных отношений или случайного сходства образа мыслей. Приведу в пользу этого лишь два аргумента: исторический и политический.
Исторический состоит в том, что ни одна из указанных концепций не в состоянии объяснить долговременного существования классических диаспор (армянской, ассирийской, греческой, еврейской), ассимиляция которых не происходит несмотря ни на внешнее политическое давление, ни на участие в общих хозяйственных процессах.
Политический же аргумент – это неспособность государств, построенных по марксистской (СССР, Китай, Югославия) или либеральной (Франция, Великобритания, Испания) модели, практически решить национальный вопрос, результатом чего становится либо их распад на этнические государственные образования, либо непрекращающиеся конфликты на национальной почве.

Со своей стороны, я считаю наиболее адекватным рассматривать этнические (конфессиональные и т.п.) сообщества, как общности людей, объединенных мировоззрением, ключевой отличительной чертой которого является представление об особом пути данного сообщества в истории.
Мировоззрение это всегда, в конечном счете, носит целостный религиозный характер, т.е. опирается не столько на конкретное позитивное знание, сколько на веру, т.е. знание «имманентное». Не вдаваясь в дискуссию об источниках знания такого рода, подчеркну лишь, что оно, с моей точки зрения, с одной стороны, не является простой функцией каких-либо материальных данных (производительные силы, окружающая среда и т.п.), а с другой, не носит случайного характера.

Зависимость результатов выборов (процент голосов по регионам) от этно-языковой самоидентификации населения (доля в составе населения по переписи 2001 г.)

Именно это мировоззрение и диктует присущий данному народу особый образ жизни, включающий в себя этические принципы, семейные отношения, коллективные и индивидуальные жизненные ценности.
Из вышесказанного следует, что, во-первых, сообщества такого рода имеют стабильный источник своего существования, так сказать, «внутри себя самих». Это обеспечивает им длительное существование во времени, предел которому может положить только полный крах их группового мировоззрения. В силу этого они оказываются устойчивыми к разного рода внешним воздействиям, в т.ч. в некоторых случаях и к физическому исчезновению в силу естественных или искусственных причин. Жизнеспособная идеология способна в этих ситуациях рекрутировать новых членов из других сообществ.

Другим следствием такого подхода является понимание, что такого рода сообщества есть не просто механическая совокупность их членов, а новая сущность, являющаяся единым целым и только как единое целое способная реализовать свои задачи. Разделение функций и алгоритмы поведения внутри сформировавшегося сообщества такого рода носит стабильный характер и обуславливается обобщенными формальными, а не индивидуальными качествами его представителей. Иными словами, можно сказать, что с точки зрения сообщества и его задач, каждый отдельный его представитель (в общем случае) не имеет самодостаточного значения и является заменяемым другим аналогичным представителем.

Для нашего исследования это значит, что предложенное сравнение разновременных (1959-2006) и разноплановых (перепись/выборы) показателей является правомерным при условии, что мы правильно определяем то или иное сообщество как реально существующее. В этом случае, во-первых, речь идет о проявлениях одного и того же сообщества в разное время, а не просто о поведении в разное время разных людей. Во-вторых, вполне корректной является гипотеза, что состояние сообщества в одно время (например, результаты переписи 1959 г.) имеет следствием какие-то его проявления в другое время (например, голосование на выборах 2006 г.).

В-третьих, в этом случае понятно, что несовпадение массива голосующих и массива охваченных переписью является следствием сознательного делегирования политических функций всем сообществом какой-то его части. Это делегирование может быть закреплено законодательно (возрастные ограничения) или сложиться стихийно, как результат добровольного самоустранения части сообщества (т.н. политически пассивной) от участия в выборах. Точно так же политически активная часть сообщества разделяется на тех, кто проявляет свою активность только во время выборов, и тех, кто постоянно участвует в политической и общественной жизни.

Методология исследования

Нами были исследованы семь основных параметров. Два из них, с точки зрения предложенной нами методологии, можно рассматривать как базовые. Это:
1) зависимость результатов выборов от этноязыковой самоидентификации населения;
2) уровень политического влияния этноязыковых групп.
Следующие три параметра можно рассматривать как производные:
3) зависимость изменений в результатах, получаемых противостоящими политическими силами на различных выборах, от изменений в этноязыковой структуре населения;
4) зависимость результатов выборов от уровня политического влияния этноязыковых групп;
5) зависимость уровня политического влияния этноязыковых групп от удельного веса этих групп в структуре населения.
И, наконец, еще два параметра являются производными второй степени:
6) зависимость изменений результатов, получаемых противостоящими политическими силами на различных выборах, от изменений уровня политического влияния соответствующих этноязыковых групп;
7) зависимость изменений уровня политического влияния этноязыковых групп от изменений удельного веса этих групп в структуре населения.

Перечисленные виды зависимости были оценены по величине статистической связи (корреляции и детерминации) двух групп переменных.
Корреляция определяет степень, с которой значения двух переменных пропорциональны друг другу. Чем выше связь, тем синхроннее изменяются переменные. Связь может быть прямая и обратная. Пример прямой связи: чем выше от региона к региону доля русских в составе населения, тем пропорционально выше и процент голосов, поданных за пророссийские силы. Пример обратной связи: чем выше от региона к региону доля украинцев в составе населения, тем пропорционально ниже процент голосов, поданных за пророссийские силы. Если синхронности в изменениях переменных не наблюдается, значит линейной связи между ними нет. Коэффициент корреляции колеблется в пределах от -1 до 1, при этом отрицательная величина этого коэффициента характерна для обратной связи. Чем выше модуль этого коэффициента, тем сильнее связь между показателями. Применительно к нашим проблемам это значит, что если, к примеру, коэффициент корреляции равен 1, то мы можем сказать, что результаты, полученные той или иной политической силой на выборах, изменяются абсолютно синхронно с данными переписи относительно той или иной группы. Синхронность в нашем случае носит географический, а не временной характер. При этом само по себе наличие этой связи не означает наличия прямой зависимости между данными показателями, а может лишь указывать, например, на присутствие некоего третьего показателя, который и обуславливает их изменение. Следует подчеркнуть, что существование даже такой опосредованной связи должно считаться весьма важным для анализа этнополитических процессов.

Коэффициент же детерминации показывает меру прямой зависимости одного показателя от другого. Коэффициент детерминации колеблется в пределах от 0 до 1. Чем выше его значение, тем выше степень зависимости. Для нашего исследования: если, скажем, коэффициент детерминации равен 1, это значит, что данные переписи относительно некой группы на 100 % определяют результат на выборах той или иной политической силы.
Самый сложный с методологической точки зрения вопрос касался сравнения результатов. В общем случае мы можем столкнуться с динамикой двух видов: изменением степени связи (зависимости) относительно разных выборов либо относительно разных переписей. Что они демонстрируют? Чтобы ответить на этот вопрос надо учесть, что зависимость в данном случае может носить двусторонний характер. Это значит, что мы можем сталкиваться с процессами двух видов: изменением степени влияния этноязыковой самоидентификации на политический выбор и изменением этноязыковой структуры общества под влиянием политических процессов. Если с первым все понятно, то второй следует разобрать более подробно.

Непосредственными механическими причинами изменения этноязыковой структуры общества являются: естественные процессы (рождение и смертность), движение населения (эмиграция, репатриация и иммиграция, внутренняя миграция) и смена языковой и этнической самоидентификации. Совершенно очевидно, что общая политическая обстановка может влиять на характер движения населения и на смену самоидентификации. Влияние это двояко. С одной стороны, человек может приводить свою самоидентификацию и место проживания в соответствие со своими политическими предпочтениями. С другой стороны, окружающая общественная среда оказывает давление с целью ассимилировать индивида или вытолкнуть его. Что касается естественного роста, то он может быть опосредованно связан с двумя вышеописанными процессами. Это происходит в случае, если политический выбор зависит, в том числе, и от возрастных характеристик.

Так вот, в общем случае можно сказать, что изменение степени связи (зависимости) относительно разных выборов демонстрирует изменение степени влияния этноязыковой самоидентификации на политический выбор. А изменение степени связи (зависимости) относительно разных переписей демонстрирует изменение этноязыковой структуры общества под влиянием политических процессов.
Отдельно следует остановиться на понятии уровня политического влияния. Под ним мы будем понимать способность мобилизовать электорат внутри своей этноязыковой группы и распространить свое политическое влияние за ее пределы. Количественным показателем этого фактора является степень политического влияния этноязыковой группы.

Степень политического влияния – это отношение результата (в процентах), полученного политической силой, к доле в составе населения той или иной поддерживающей ее группы. Значение степени политического влияния интерпретируется только в сочетании с показателями связи между теми же переменными:
– если коэффициент детерминации и степень политического влияния группы равны 1, то можно утверждать, что принадлежность к данной группе безусловно предопределяет голосование за данную политическую силу, а сама эта группа на 100 % определяет результат политической силы в этой категории населения;
– если коэффициент детерминации равен 1, а степень политического влияния превышает 1, то это значит, что существуют другие группы в этой категории населения, аналогично влияющие на результат данной политической силы;

– если коэффициент детерминации равен 1, а степень политического влияния меньше 1, то это значит, что существуют другие факторы, влияющие на голосование этой группы;
– если коэффициент детерминации отличается от 1, то даже если степень политического влияния равна 1, это значит, что существуют другие факторы, влияющие на голосование этой категории населения.
Поскольку в реальности и коэффициенты связи, и степень политического влияния, скорее всего, отличаются от 1, полномасштабное исследование политических факторов должно включать определение:

– всех групп, поддерживающих данную политическую силу (т.е., тех, у которых наблюдается высокая связь их доли в составе этой категории населения с результатами политической силы), и определение среди них доминирующей (доминирующих). В своем предыдущем анализе мы исходили из того, что среди приблизительно равных по численности групп доминирующей является та, коэффициенты связи которой с результатами данной политической силы являются наивысшими. Можно также принять, что в общем случае среди групп с одинаково высокими коэффициентами связи доминирующей является та, у которой степень политического влияния ближе к 1;

– следует также иметь в виду, что расчет степени политического влияния отдельно по разным категориям населения имеет абсолютный смысл только, если мы знаем отдельно результаты голосования по этим же категориям. Если же (как в нашем случае) нам известны только общие данные, то для разных категорий (например, городского и сельского населения) начинают действовать те же описанные в предыдущем пункте закономерности, что и для разных групп одной категории (например, для русскоязычных украинцев и русскоязычных русских);

– всех факторов, влияющих на голосование этой группы населения. Очевидно, что если степень политического влияния стабильно выше единицы, это значит, что группа полностью отмобилизована и на результат политической силы будут влиять лишь изменения ее численности и способность влиять на другие группы. Если же степень политического влияния группы меньше единицы, то это значит, что существуют дополнительные системные факторы, препятствующие ее полной мобилизации: конфессиональные, историко-культурные, половые, возрастные, образовательные, профессиональные и т.д.;

– всех факторов, влияющих на голосование этой категории населения. Чем ниже степень прямой связи доли группы в составе населения и результатов политической силы, тем больше вероятность того, что принадлежность к данной группе не является определяющим фактором поддержки данной политической силы. Здесь можно выделить три частных случая. Когда между указанными переменными существует сильная обратная связь, это значит, что, скорее всего, данная группа поддерживает противостоящую политическую силу. Когда между указанными переменными связь отсутствует, это значит, что гипотеза о зависимости между принадлежностью к данной группе и наличием определенных политических предпочтений является ошибочной. Когда между указанными переменными существует стабильная связь средней силы, это значит, что следует искать другие, дополнительные, принципы группировки населения, определяющие его политические предпочтения;

– после вычленения стабильных системных (групповых) факторов, определяющих политические предпочтения населения, следует обратиться к выявлению системных факторов, носящих кратковременный характер: резкое падение уровня жизни, стихийные бедствия, войны и т.д. Принципы анализа здесь будут теми же, при условии, что мы в состоянии достоверно определить долю групп, подвергшихся воздействию этих факторов, в составе населения;
– наконец, после выяснения характера и степени влияния на результаты голосования всех системных факторов, мы можем говорить о том, что разница между их совокупным расчетным влиянием и реальными результатами голосования является следствием воздействия предвыборной пропаганды противоборствующих политических сил, т.е. краткосрочных PR-технологий.

Результаты исследования

Наше исследование ограничивалось определением степени влияния на политический выбор только этноязыковых факторов. Первым шагом стало вычленение тех этноязыковых групп, принадлежность к которым в максимальной степени влияет на политические предпочтения.

Проведенный анализ позволяет сделать вывод о наличии в украинском обществе двух устойчивых этноязыковых групп, стабильно поддерживающих антагонистические политические силы.
Первую из них, которую можно назвать проевропейской этноязыковой группой, составляют украиноязычные украинцы города и деревни. Ей присущи следующие особенности:

– политизированность городской части этой группы значительно выше, чем сельской;
– существовавшее на 1959 г. единство этой группы (кумулятивный эффект, когда показатели связи с результатами выборов для всех украиноязычных украинцев выше, чем отдельно для городских и сельских) исчезает уже к 1989 г. (показатели связи с результатами выборов для всех украиноязычных украинцев представляют собой среднее результатов городской и сельской частей этой группы) и не возобновляется по состоянию на 2001 г.;
– зависимость результатов проевропейских сил от доли этой группы в составе населения резко возросла между 1994 и 2004 гг., а к 2006 г. несколько снизилась;
– состав городской части группы от переписи к переписи изменяется в сторону большего соответствия этноязыковой самоидентификации политическим предпочтениям; в то же время у сельской части этот процесс наблюдался между 1959 и 1989 гг., а затем он пошел в обратном направлении.

Вторая этноязыковая группа, которую можно назвать пророссийской, имеет сложный состав. Ее ядро составляет русскоязычное население города и деревни, но входят в нее в той или иной степени и русские, принадлежащие к другим языковым группам, кроме городских украиноязычных русских.
Общим для всех составляющих этой группы является то, что в ней также политизированность городской части значительно выше, чем сельской.
Особенностью городской части этой группы является единство всех ее этнических составляющих, проявляющееся в стабильном кумулятивном характере связей между долей в составе населения и результатами выборов.
Такое же единство, проявляющееся в кумулятивном эффекте по отношению к показателям связи городской и сельской частей, существовало по состоянию на 1959 г. у русскоязычных русских, но затем оно, как и у украиноязычных украинцев, исчезает.

Зависимость результатов выборов от доли в составе населения стабильно растет между 1994 и 2006 гг. для русскоязычных украинцев, как городских, так и сельских, а также для сельских украиноязычных русских. Для всех остальных этнических составляющих этой группы характерна та же картина, которую мы наблюдали в проевропейской группе: резкий рост зависимости между 1994 и 2004 гг. и снижение в 2006 г. В результате, если в 1989 г. среди этнических составляющих этой группы доминировали русские и украинцы при значительном отставании этнических меньшинств, то в 2004-2006 гг. лидерство однозначно перешло к русскоязычным украинцам, а показатели двух других групп сравнялись.

Что касается изменения характера самой группы, то резкий и постоянный рост соответствия этноязыковой самоидентификации политическим предпочтениям наблюдается у городской части русскоязычных представителей этнических меньшинств и русских, относящихся к языковым меньшинствам. В менее резкой степени этот процесс идет у сельских украиноязычных русских и русских, относящихся к языковым меньшинствам. У остальных этнических составляющих данной группы такой рост наблюдался между 1959 и 1989 гг., а затем процесс пошел в обратном направлении.

В дальнейшем мы ограничились изучением именно этих двух основных групп, причем в пророссийской группе мы рассматривали только ее ядро, т.е. собственно русскоязычное население.
Следующий важнейший показатель – степень политического влияния этноязыковых групп.
Его анализ можно обобщить следующим образом. Во-первых, именно городские части обеих групп приближаются к максимальной степени политизации, когда они становятся единственной электоральной базой своих политических сил.

Для сельских частей картина различна. В проевропейской группе очевидно присутствие дополнительных факторов, влияющих на политические симпатии почти половины этой группы и заставляющих не голосовать за проевропейские силы. С пророссийской группой ситуация обратная: мы можем констатировать, что существуют другие социальные группы, превышающие ее на сегодня по численности приблизительно в четыре раза, которые также голосуют за пророссийские силы.
Иными словами пророссийская группа в целом политически более активна, чем проевропейская, что подтверждается ее способностью мобилизовать электорат за своими пределами, в то время как проевропейская теряет даже часть своего внутреннего электората. Эта активность (пассивность) проявляется в обеих частях групп, хотя в сельской несравненно выше, чем в городской.
Анализ межвыборной динамики приводит нас к наблюдению, что степень влияния, как городской, так и сельской части проевропейской группы остается на одном и том же уровне, проявляя способность к мобилизации в экстремальных ситуациях (выборы 2004 г.), но оставаясь, тем не менее, в пределах только «своей» электоральной базы.

Другая ситуация у пророссийской группы. Степень влияния как группы в целом, так и ее составляющих стабильно падает, что можно связать с постепенной потерей ею дополнительных «внешних» электоральных ресурсов.
Заметим, что анализ изменений степени влияния по сравнению с данными разных переписей не имеет смысла, т.к. они просто отражают изменения доли соответствующей группы в составе населения.
Надо подчеркнуть, что описанные выше закономерности характерны для Украины в целом. На региональном уровне ситуация имеет свои особенности (это касается и последующих сюжетов), которые, как уже говорилось, составят предмет дальнейшего исследования.
Хотя результаты различных политических сил на выборах тесно связаны с долей в составе населения поддерживающих их этноязыковых групп, статистический анализ демонстрирует гораздо более низкий уровень связи между изменениями этих двух показателей.

Это позволяет нам сделать вывод о том, что процесс складывания политизированных этноязыковых групп далек от завершения. При окончательно сложившемся этнополитическом разделении общества электорат каждой политической силы определен и системно зафиксирован. В этом случае изменение результатов выборов напрямую связано исключительно с изменением удельного веса той или иной этнической (конфессиональной и т.п.) группы. В нашем же случае, как мы видим, такая связь довольно незначительна.
Закономерно также, что она выше для более динамичных групп: в первую очередь, для русскоязычных украинцев и представителей этнических меньшинств, во вторую, для украиноязычных украинцев и, в последнюю, для русскоязычных русских. Все-таки, при столь высокой связи между результатами выборов и этноязыковой структурой общества, резкие изменения последней не могут не оказывать своего влияния на политические процессы.

Очень важным является также наличие принципиально различной по характеру связи у городского и сельского населения, еще рельефнее выявляющее тот факт, что процессы этноязыковой политизации идут в этих группах разнонаправленно. Среди сельского населения существует убывающая остаточная историческая этноязыковая политизация, что проявляется в преимущественном влиянии на политические процессы долгосрочных демографических изменений. Среди городского же населения, наоборот, идет активное нарастание новой этноязыковой политизации, что подтверждается его большей политической чувствительностью к постсоветским демографическим процессам.

Такие результаты заставляют нас обратиться к анализу связи результатов выборов со степенью политического влияния соответствующих этноязыковых групп и связи между изменениями результатов политических сил на выборах и изменениями степени влияния соответствующих этноязыковых групп.
Он подтверждает несложившийся еще характер этноязыковой политизации, когда на результаты выборов, так и на их динамику, несравненно большее влияние оказывают собственно политические (уровень влияния), а не чисто материальные (демографические) факторы.

Зависимость же результатов выборов от степени политического влияния непосредственно связана с уровнем влияния как таковым. Мы видим, что результаты проевропейских сил в наибольшей степени связаны со степенью политического влияния украиноязычных украинцев, причем в селе эта связь выше, чем в городе. Причина этого проста: базовый электорат проевропейских сил (особенно в селе) далек от полной мобилизации, и изменение их результата на выборах, практически, полностью связано с увеличением поддержки внутри своей этноязыковой группы.

Иная картина наблюдается среди пророссийских сил. Поскольку там электорат, практически, отмобилизован, то зависимость результатов выборов от степени политического влияния ниже. Здесь надо подчеркнуть, что степень политического влияния является именно внутригрупповым показателем. Поэтому, хотя сама по себе стопроцентная мобилизация базового электората, безусловно, влияет на результат выборов, вне нашего учета остаются другие социальные группы, поддерживающие пророссийские силы. Чем большую часть электората политической силы составляют такие группы, тем ниже показатели зависимости. Поэтому результаты пророссийских сил гораздо сильнее связаны со степенью политического влияния городской части этой группы, чем сельской.
Также мы видим, что падение уровня зависимости исследуемых показателей начинается раньше, чем степень влияния достигает единицы. Это как раз и является результатом неполной зависимости между этноязыковой самоидентификацией и политическими предпочтениями. На самом деле сегодня базой для той или иной политической силы является не вся этноязыковая группа, а ее часть, хотя и подавляющая. Соответственно реальная единица, т.е. стопроцентная мобилизация базового электората, достигается уже при математическом значении степени влияния порядка 0,9.

Наконец, нарастающий обратный характер связи между результатами выборов и степенью влияния городских русскоязычных украинцев и всех этнических составляющих сельского русскоязычного населения указывает на то, что относительное политическое влияние пророссийской группы растет в тех регионах, где общий результат пророссийских сил на выборах падает (к этому феномену мы еще вернемся ниже).
Перейдем теперь к анализу связей между степенью политического влияния этноязыковых групп и их долей в составе населения.

На его основе мы можем сделать вывод о принципиально разном характере политической активности двух противоборствующих этноязыковых групп. Если у проевропейской группы степень политического влияния прямо пропорциональна ее доле в составе населения, то у пророссийской группы эта связь носит обратный характер. Т.е. для усиления своего политического влияния украиноязычным украинцам нужно добиваться численного доминирования, тогда как у русскоязычного населения мобилизационная способность возрастает одновременно с сокращением его абсолютной численности. Иными словами, проевропейские силы берут массой, а пророссийские – духом. Именно с этим связана и отмеченная выше закономерность, согласно которой степень политического влияния пророссийской группы выше в тех регионах, где общий результат пророссийских сил на выборах ниже вследствие меньшей доли русскоязычных в составе их населения.
Показательны различия между сельской и городской частью русскоязычного населения. Устойчивая отрицательная связь у всех этнических составляющих сельской части подтверждает традиционный исторический характер политизации сельских этноязыковых групп. В свою очередь, то, что в городской части пророссийской группы указанная закономерность характерна исключительно для русскоязычных украинцев, подтверждает наш вывод о том, что именно они являются движущей силой создания этой новой этнополитической общности.

Следует также обратить внимание на кумулятивный эффект в проевропейской группе на последних двух выборах. Возможно, это указывает на начало новой консолидации обеих ее частей, еще не проявившейся на уровне результатов выборов как таковых.
Наконец, важно подчеркнуть различия в характере политической активности двух языковых подгрупп одного этноса, к чему мы еще вернемся в дальнейшем.
Рассмотрим теперь связь между последней парой показателей: изменением этноязыковой структуры населения и изменением степени влияния этноязыковых групп.

Степень политического влияния основных этно-языковых групп (отношение результатов выборов к доле этих групп в составе населения)

Результаты анализа относительно украиноязычных украинцев подтверждают два ранее сделанных вывода:
– о зависимости этнополитических процессов среди сельского населения от долгосрочных, а среди городского – от краткосрочных демографических процессов (последнее подтверждают и данные относительно русскоязычного населения);
– о достаточно высокой прямой зависимости степени влияния проевропейской этноязыковой группы от ее доли в составе населения.
Для того же чтобы понять, что означают показатели связи для отдельных этнических составляющих городского русскоязычного населения, вспомним, что у всех у них в целом и каждой в отдельности степень влияния от выборов до выборов сокращается. Но при этом доля в составе населения русскоязычных украинцев растет, а русских и этнических меньшинств снижается. На первый взгляд, следствием этого должно быть наличие обратной связи между изменением доли в составе населения и изменением степени влияния у украинцев и прямой связи у русских и этнических меньшинств.
Тем не менее, «правильный» характер связи демонстрируют только этнические меньшинства. С чем это может быть связано? Для ответа на этот вопрос вспомним, что у русскоязычных украинцев существует обратная связь между долей в составе населения и степенью их политического влияния, а также то, что динамику степени влияния мы рассматривали только на общеукраинском уровне.

Исходя из этого (и из анализа данных по регионам), мы можем утверждать, что на самом деле степень влияния пророссийской группы растет или медленнее снижается в тех регионах, где быстрее растет доля украинцев и снижается доля русских в составе русскоязычного населения. И, наоборот, в тех регионах, где медленнее растет доля украинцев и снижается доля русских, степень влияния пророссийской группы падает быстрее. Хотя в целом этот вопрос составляет предмет дальнейшего исследования, сказанного достаточно, чтобы подтвердить наш вывод о лидирующей роли русскоязычных украинцев в пророссийской этноязыковой группе.

Осмысление результатов

Чтобы подвести некоторые итоги, следует, наконец, определить, что же представляют собой зафиксированные нами устойчивые этноязыковые группы. Для начала определим, чем они не являются.
Они не являются этносами. С одной стороны, украинцы разделены между обеими, а с другой, одна из них представляет собой настоящий интернационал.
Они не являются языковыми общностями, какой бы смысл мы ни вкладывали в этот термин. С одной стороны, в одну из них входят не все украиноязычные, а только украинцы, с другой, во вторую входят русские, как русско, так и украиноязычные, а также принадлежащие к языковым меньшинствам.

Для понимания, что же все-таки они собой представляют, считаем необходимым обратиться к понятию «нации». Современная западная политология ограничивает понятие нации «политической нацией», как сообщества граждан одного государства, без различия их этнической и конфессиональной принадлежности. Однако такое сужение значения данного термина является вполне произвольным. История и современность знают нации и совершенно иного характера, например, базирующиеся как раз на конфессиональной общности: христианскую нацию средневековой Европы и современную мусульманскую нацию.
Чтобы коротко определить различие между этносом и нацией, можно сказать, что этнос – это общее происхождение и судьба, нация – это общая цель и смысл. Этнос – это нечто имманентное (неважно, на реальном или мифическом уровне), нация – это проявление свободной воли (опять же неважно, в материальном или трансцендентном смысле). Принадлежность к этносу определяется только рождением, принадлежность к нации – вопрос выбора.

Досекулярный мир не знал этничности в чистом виде как самодовлеющей величины. Племенная религия потенциально открывала племя для чужаков, оставляя этничность (т.е. родственность) на уровне рода. Возникновение цивилизации вернуло племени родовую общность, но перенесло центр тяжести на государство как носитель религиозного (т.е. смыслового) единства. Христианство попыталось расширить границы нации до пределов всего человечества, что оказалось преждевременным с точки зрения преодоления этничности. Государства разорвали христианскую нацию, а в их недрах вызрели новые национальные идеи, переносящие смысл и цель с небес на землю. Одной из них стала идея национального (т.е., собственно, этнического) государства, возводящая племенное единство в самоцель, т.е., фактически, замыкающая будущее (цель) на прошлом (происхождении) и превращающая свободный выбор (смысл) в неотвратимый рок (судьбу).

Проблема состоит в том, что национальное государство имеет смысл в качестве национальной идеи только до того момента, пока оно (государство) не возникнет и не укрепится настолько, чтобы исчезла опасность его внешнего устранения. После этого населению (безразлично, моно- или полиэтничному) требуется новый смысл, т.е. новая национальная идея. Именно этим объясняется парадокс новейшей украинской истории: народ, практически, единодушно проголосовавший за независимость, меньше чем через пятнадцать лет оказался расколот на два антагонистических лагеря, каждый по-своему видящий новую национальную идею.
При этом, в полном согласии с современными тенденциями к глобализации, национальная идея ищется не внутри себя, а вовне, т.е. речь идет не о создании новой идеологии, а о присоединении к уже существующей. Украинский народ (т.е., в первую очередь, сами этнические украинцы) видит себя не мессией, а прозелитом. А поскольку в непосредственной близости от государственных границ находятся два центра идейного притяжения, с каждым из которых Украину связывает много исторических, культурных, родственных, экономических нитей, то и выбор делается между ними: между Россией и Европой.

На этой основе и складываются в Украине две нации – общности межэтнические (объединяющие разные этносы), внеэтнические (не обязательно включающие в себя этнос в целом) и надэтнические (создающие новую сущность, не сводящуюся к сущностям входящих в них этносов). Условно мы можем их назвать европейской украинской нацией и (нео)советской украинской нацией, поскольку объединяющая идеология, предлагаемая сегодняшней Россией, является, фактически, модернизированной советской идеологией.
Такое понимание смысла описанных процессов позволяет по-другому подойти к вопросу о языке, как индикаторе, форме самоидентификации, стержне групповой идентичности и т.д. Для нации в общем случае существует два языка: бытовой язык общения и священный язык сакральных текстов. Западнохристианская нация средневековья говорила на языках народов Европы, но имела единый священный язык – латынь (реально, хотя формально таковыми же считались также (древне)еврейский и (древне)греческий – языки Священного Писания). Еврейская нация говорила на идиш (диалекте немецкого) и ладино (диалекте испанского), магрибском (диалекте арабского) и романиот (диалекте греческого), но священным языком оставался один – тот, на котором была записана Тора.

Путаница происходит оттого, что в современной Украине русский и украинский языки одновременно являются и бытовыми и «священными», и ареалы (в первую очередь, популяционные, но и географические) их бытования в том и ином качестве не совпадают. Более того, не совпадают и проблемы, стоящие перед каждым из них в том или ином качестве. Для русского языка (т.е. для (нео)советской украинской нации) основной угрозой является вытеснение его из смыслового поля в качестве священного, т.е. такого, который несет с собой определенное мировоззрение, на котором записаны тексты, лежащие в основе национальной идеи и национальной же самоидентификации. Перед украинским же языком (т.е. перед европейской украинской нацией) стоят две задачи: освоение бытового пространства общения и, что гораздо важнее, наработка критического объема текстов, которые позволили бы ему занять, наконец, доминирующее положение в качестве священного языка.

Современная Европа, в отличие от средневековой, не имеет единого сакрального языка, и каждый народ вынужден создавать или переводить на свой язык священные тексты ее цивилизации. Очевидно, что в силу объективных причин, эта работа в Украине до сих пор проделана не была. Это объясняет слабость украинского языка в его конкуренции с русским за право заполнить сакральное смысловое пространство и, шире, тот факт, что европейская украинская нация сегодня состоит исключительно (разумеется, в статистическом, а не персональном смысле) из этнических украинцев.

Понятно, что русским (всем русским) ближе русская цивилизация (пусть и в советско-имперском ее исполнении). Но и от этнических меньшинств, которых долгие годы в эту русскую цивилизацию ассимилировали и которые не менее целеустремленно в нее ассимилировались, сложно ожидать не то что лояльности, но хотя бы интереса к культуре, не имеющей возможности полноценно выразить себя в современном смысловом поле. Доминирование же в (нео)советской украинской нации также этнических украинцев делает вопрос идейной переориентации этнических меньшинств еще более проблематичным.

Наше исследование позволило зафиксировать процесс формирования в Украине двух наций с помощью статистических методов исследования. В дальнейшем мы планируем изучить региональные особенности указанных связей, общеукраинскую и региональные тенденции изменения этноязыкового состава населения и динамику выборных процессов, подробнее исследовать взаимоотношения между разными этническими составляющими русскоязычного населения, а также особенности политического поведения компактно проживающих представителей языковых и этнических меньшинств.
Только такой комплексный анализ позволит выявить существующие и потенциальные проблемы национально-политических процессов и наметить пути их преодоления.

До головної сторінки
Контакт

Copyright Форум Націй © 2004-2007
Дизайн та підтримка- О. З.