ИЛЬЯ ТОЛКАЧЕВ – ГОД СПУСТЯ

Богдана ПИНЧЕВСКАЯ, искусствовед

Говорить о творческом наследии киевского художника Ильи Толкачева трудно. Во-первых, потому, что его очень любили все без исключения его знакомые, а вот писали о нем немного. Наталья Болдырева, вдова художника, на мой вопрос о прижизненных публикациях об Илье говорит, проясняя характерную для страны способность ценить живых художников: «Публикаций совсем немного. Зачем о живом писать?»

Илья Толкачев
Во-вторых, писать об Илье трудно потому, что он был представителем большой киевской художественной династии. Отец, Зиновий Толкачев (1903–1977), вошел в историю как советского искусства УССР, так и в историю еврейского искусства в качестве автора графической серии «Освенцим». Произведения отца Ильи, солдата, находившегося в первых рядах советской армии, ворвавшейся на территорию одного из крупнейших концентрационных лагерей Восточной Европы, стали классическими документами эпохи: мало кто из его современников решился коснуться этой темы в своем творчестве.

Затем много лет преподавая графику в Киевском Государственном Художественном институте (тогда – КГХИ, теперь – Национальной Академии изобразительного искусства и архитектуры, НАИИА), Зиновий Толкачев относился к редкой разновидности преподавателей, любовь и понимание искусства которых незаметно и прочно усваивается окружающими. Поэтому его бывшие ученики вспоминают о нем, спустя много лет после смерти, с восхищением. Поэтому художниками стали двое его детей, – дочь Анель и сын Илья, чьей женой стала Наталья Болдырева, – дочь известных живописцев Владимира Степановича и Евдокии Гавриловны Болдыревых.

30 сентября 2008 года исполнился год со дня смерти Ильи Толкачева. Мой визит к Наталье, вдове художника, должен был стать деловым, поскольку архив Ильи, – публикации в прессе, списки выставок, каталоги, – до сих пор не описан. Делового в этой встрече было, впрочем, немного. Огромные окна дома художников на Бастионной заливали комнату светом первого прохладного осеннего дня; Наталья доставала эскизы, блокноты, наброски, бумаги художника, раскладывая их на маленьком столе, рядом с иерусалимскими чашками с крепким кофе. Мы курили, разговаривали обо всем понемногу, оглядываясь на коллекцию морандиевских бутылок, на полки библиотеки, некогда описанной Ильей (это было непросто, думала я, – книги стоят в три ряда, и библиотека относится к тем, увидев которые, понимаешь, что хотела бы остаться здесь и не выходить никуда, пока не прочтешь ее всю). Рассматривая эскизы и фотографии, записывая исходные данные немногочисленных каталогов, я задавала вопросы. Говоря об ушедшем художнике, которого ты знала, с которым говорила в этой же комнате несколько лет назад, чувствуешь себя неуверенно и странно. Вот какой получилась наша беседа.

— Как Илья относился к наследственности своей профессии?

— Близкие люди называли его – Алик. Так вот, он стал художником как бы вполне естественно, и очень серьезно относился к себе, к своей профессии. Халтуру не делал никогда, это было не в его правилах. Большую роль в выборе профессии сыграл его отец, следуя которому, Алик всю жизнь был порядочным человеком, – и в быту, и в профессии.


Илья Толкачев

— Удачно ли сложилась его профессиональная деятельность?

— Сложно сказать. Как было принято у художников-монументалистов, Алик работал, вместе с большинством коллег, на Комбинате монументально-декоративного искусства, в монументальном цеху. Тогда ведь не было частных заказов, все заказы были государственными и поступали именно туда.

Работу в КМДИ он воспринимал достаточно творчески. Но творческую работу, недопустимую – тематически – в системе советского искусства, оставлял для мастерской. Многое зависело от заказа, – от его тематики; от него всегда можно было отказаться, что, впрочем, редко происходило при той конкуренции, которая там царила.

— В том, что касается художественной преемственности в семье Толкачевых…

— Алик шел своим путем. Отец его воспитывал в профессиональном смысле; но преемственности, во всяком случае тематической, не было. Возможно это происходило на некоем живописном уровне, неуловимом для постороннего наблюдателя. Вообще на этот вопрос мог бы ответить только сам Алик.

— Были ли работы, которыми он гордился больше, чем остальными?

— Новый почтамт на станции метро «Левобережная». Он до сих пор называется новым, хотя построили его около десяти лет назад. Алик украсил его декоративным панно в технике так называемой флорентийской мозаики. В этой технике, кстати, в Киеве не работал никто; кажется, есть еще всего одна работа художника В. Григорова. Изображение в этой технике составляют из больших кусков камня, подобранных по цвету и форме, «рисующих» изображение плоскостями. Это изображение, которое условно называлось то ли «Она», то ли «Сотворение мира», – я теперь не помню, – состоит из абстрактных фигур, очень красиво составленных по цвету из разных пород мрамора.

В Киеве можно увидеть монументальную роспись в интерьере Музея педагогики, витражи в интерьере Музея медицины. А вот его работа для помещения комбината питания на заводе им. Артема, сделанная в начале 1980-х, – уничтожена. Он тогда как раз поступал в Союз художников, и эта работа очень нравилась всем его коллегам. От этого проекта осталось несколько фотографий.

— Илья работал с книжной иллюстрацией?

— Возможно, в юности, занимаясь с отцом, и работал. Но в зрелые годы нет. Занимался станковой графикой. Из опубликованных нужно упомянуть его иллюстрации, вошедшие в книгу «100 русских поэтов о Киеве», изданную под редакцией Риталия Заславского в Киеве (издательство «Радуга», 2001.) В этой книге, помимо двенадцати композиций Алика Толкачева, иллюстраций моих и моего отца, собраны иллюстрации множества киевских художников – Юлия Шейниса, Валерия Акопова, Лидии Голебовской, Сергея Белостоцкого, Георгия Малакова – всего 26 имен.

Мы никогда не публиковали графические серии Алика, и они до сих пор хранятся в архивах – «Инвалиды», «Многоглазие», «Танец» – серия из двух частей, «Улица», «Музыка», «Чай. Кофе», «Тюмень». Все это – преимущественно работы 1960–1970 гг. Серия офортов «Спортивная трасса», которая частично выставлялась на групповых выставках, киргизские офорты, в т.ч. серия «Токтогульская ГЭС». Оказавшись в больнице с язвенной болезнью, он сделал серию работ «Больница», которая была впервые выставлена после его смерти, на вечере памяти, устроенном Израильским культурным центром.

Послесловие.
Теория еврейского искусства выдвигает ряд требований как к историку искусства, так и к творчеству изучаемого художника. Имеют значение особенности, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения к собственно искусству: генеалогия художника, его интерес к иудаизму, его вероисповедание. Темы произведений – то, к чему сами художники относятся обычно скептически, – в этой системе ценностей занимают не менее важное место, нежели пункты, перечисленные выше. Формальные признаки еврейского искусства – экспрессивность форм, внимательное отношение к сочетаниям изображения с текстом – обусловленные как историей еврейского искусства, так и собственно еврейской историей, как правило, озвучиваются нечасто – они требуют глубоко знания темы.

Илья Толкачев, – все мы, даже те, кто был намного младше его, называли его «Алик», и писать теперь «Илья» трудно, как будто пишешь о совсем другом человеке, – никогда не говорил со мной ни о чем похожем. И, в сущности, рассуждать об особенностях еврейского искусства в контексте его творчества – все равно, что строить математические предположения о том, передается ли по наследству свобода или способность человека быть самим собой.

Рассматривая маленькие блокноты Ильи, – небольшие, in kvarto блокноты в картонных зеленых обложках, сшитые металлическими пружинками, – любуясь точными миниатюрными рисунками, думаешь о еврейском искусстве как о гармоничном сочетании изображения с текстом – сочетании, где тексту традиционно отводится главенствующее, центральное место. Выписывая понравившиеся цитаты, Илья рисовал на одной страничке или, реже, на развороте композицию, которая иллюстрировала выражение неким сюжетом, – фигурой или пейзажем, который подчеркивал мысль философа или прозаика или раскрывал настроение поэтической строчки. Принцип гармоничного сочетания изображения с текстом является одной из архетипических черт еврейского искусства; так были украшены пинкасы – списки еврейских общин и ктубы – еврейские свадебные договоры. В конце концов в ХХ веке эта особенность проникла в концептуальное искусство, где, благодаря Д. Пригову, И. Кабакову, Л. Рубинштейну и другим художникам в новом качестве вошла в историю искусства.

Маргиналии на полях средневековых рукописей, вымышленные существа на серебряных поверхностях синагогальных предметов, символические рисунки на каменных поверхностях еврейских надгробных камней, метафорически доносящие до зрителя благочестивость и ученость умершего, – все это, в той или иной степени, входит в круг знаний профессионального художника. Но в искусстве знания недостаточно: искусство требует большего; способности быть, способности видеть изнанку бытия, способности следить за метаморфозами метафизических оттенков объективной действительности. Экспрессивность и лиричность эскизов и блокнотов Ильи идеально ложатся в систему представлений о еврейском искусстве; но их личностность заставляет забыть обо всем, кроме двух фактов, один из которых непоправим: этих рисунков до сих пор никто не видел, а их автора больше нет.

Каждый художник переписывает историю искусства по-своему, дополняя ракурсы предшественников своей собственной, неповторимой и неподражаемой системой видения. Уходя, он ставит точку в конце своей главы, оставляя следующие, пока незаполненные страницы, потомкам. Дочь Ильи Толкачева и Наталии Болдыревой Алена – профессиональный художник; их внук Володя слишком мал для того, чтобы понять, кем он будет, когда вырастет; они так или иначе являются носителями отцовской системы ценностей и представлений.

Но, в сущности, любая творческая профессия потому и называется творческой, поскольку сохраняет способность вырываться за положенные пределы, за рамки – семьи, династии, рода, национальности, утверждая таким образом преемственность. Преемственность в искусстве, за пределами способности передать основы мастерства, остается категорией неуловимой и неопределяемой, которая проявляется в качестве любви к миру, любви к близким, свободы говорить или молчать об этой любви, способности делать свое дело так, как его не сможет делать никто, кроме одного тебя. Илья Толкачев об этом не говорил, об этом говорят его рисунки, его картины, его блокноты.

До головної сторінки
Контакт

Copyright Форум Націй © 2004-2008
Дизайн та підтримка- О. З.