МУСУЛЬМАНСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ И ЕВРОПЕЙСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

Виталий НАХМАНОВИЧ

В февральском номере «Хадашота» – газеты Ассоциации еврейских организаций Украины – появилась статья Вячеслава Лихачева «Ислам – это проблема, или что опять не так?» Проведя глубокий сравнительный анализ, автор приходит к следующему выводу: «В противоположность тому, что утверждают ихваны [«братья»; здесь, по-видимому, имеются в виду «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»). – В.Н.], ислам – это не решение. Ислам сам по себе – это некоторая проблема. И упомянутые особенности мусульманского дискурса необходимо осознавать в первую очередь самим мусульманам».

Этот тезис обладает двумя основными свойствами: он крайне удобен и совершенно бесполезен. Удобен для тех, для кого радикальный ислам сегодня действительно является проблемой: для Израиля, США, Западной Европы, Индии, России, светских режимов Пакистана, Афганистана и т.д. Ведь если проблема в самом исламе, то и решать надо не вопрос взаимоотношений с исламским миром, а вопрос ислама как такового. Именно так в свое время решали пресловутый «еврейский вопрос»: от либеральной ассимиляции, при которой евреи должны были перестать быть ортодоксальными иудеями, до радикального уничтожения, при котором евреи должны были перестать быть вообще.

Бесполезность же данного вывода обусловлена тем, что объявление ислама самого по себе проблемой априори делает невозможным решение ее, так сказать, внутренними силами.
Это как во время затянувшейся ссоры объявить соседу, что проблема мало того что не является общей, она даже не в нем, а проблемой является он сам. И как прикажете «виновной» стороне эту проблему решать – самоубийством?
Мечеть Эски-Сарай – уникальный памятник крымскотатарской архитектуры.
Фото family-travel.narod.ru

Между прочим, автор, проведя вначале своего анализа параллель сегодняшнего исламского фундаментализма с «темной стороной европейской истории 1930–1940-х гг.», сознательно или подсознательно намекает именно на этот выход: как известно, проблема нацизма была решена исключительно внешними силами, а его лидеры покончили с собой. Значит ли это, что «проблема ислама» будет решена в результате Третьей мировой войны, о чем последнее время все чаще говорят не только безответственные публицисты, но и вроде бы ответственные политики?

Не исключая и такого развития событий, но питая вместе с тем инстинктивное недоверие ко всем «удобным» рецептам, хотелось бы для начала попробовать найти другое объяснение процессам, происходящим как в исламском мире, так и на стыке его с другими мирами. Начнем с проблем идеологии. Вячеслав Лихачев утверждает, что в отличие от христиан, которые спорят о вопросах веры, и иудеев, которые спорят о тонкостях соблюдения заповедей, мусульмане спорят о власти. Дальше все более-менее понятно, но беда в том, что сама посылка неверна.

О чем спорят христиане? Лихачев формулирует это так: «Великий раскол, приведший к формированию Восточной и Западной ветвей религии» произошел «из-за вопроса о “филиокве”, догмата, касающегося соотношений лиц в Божественной Троице». Боюсь, что даже для христианина, но далекого от Богословия, эта фраза не содержит в себе ровно никакой информации и оставляет впечатление, что католики и православные спорят о чем-то вроде количества чертей, помещающихся на кончике иглы. Между тем, речь идет о фундаментальной проблеме, от решения которой зависят, в том числе, и вполне практические вопросы. «Филиокве» (лат. filioque) означает «и от Сына», а само разногласие заключается в том, исходит ли Святой Дух равно от Бога-Отца и от Бога-Сына, как утверждают католики, либо лишь от Бога-Отца через Бога-Сына, как считают православные. Не вдаваясь в Богословские аспекты этих разногласий, остановимся на том, какое практическое влияние они имеют на пресловутый вопрос о власти.

Дело в том, что христианская политология строится на соответствии Бога-Отца власти светской, а Бога-Сына власти церковной. Соответственно, рожденная в Византии православная государственная концепция симфонии властей провозглашает первенство константинопольского императора, как главы всех православных вообще, над патриархами, возглавляющими отдельные церкви.

Совершенно иным есть подход западного христианства, который провозглашает не только независимость церковной власти, но и приоритет ее над властью светской. Соответственно, главой всех католиков является единственный римский Папа, который своей властью ставит и снимает светских владык. Очевидно, что указанная концептуальная разница имела следствием авторитарные монархии в православных Византии и России и феодальный политический плюрализм в католической Европе, включая выборную Священную Римскую империю германской нации и Польскую республику с ее всевластным сеймом.

Мусульмане Крыма. Фото kp.ua

Что же касается иудеев, то, как замечает Лихачев, «сефардский канон от ашкеназского» отличается «не догматикой, конечно, но, грубо говоря, некоторыми особенностями ритуала». Утверждение совершенно правильное, неправильным является сам пример. Разница между сефардами и ашкеназами, сегодня существующая, практически, лишь на уровне обряда, с самого начала не носила мировоззренческого характера. Просто после того, как исчез единый центр раввинистической учености в Вавилоне (так, по древней традиции, называли евреи средневековый Ирак), на смену ему пришли три европейских: в Испании (в еврейской географии – Сфарад), Германии (еврейский Ашкеназ) и Провансе. В течение пятисот лет развитие религиозной традиции, в первую очередь, галахической (т.е. религиозно-правовой) шло в них более-менее независимо, однако в XVI в. было создано два правовых кодекса (сефардский и ашкеназский), которые объединили эти направления в своих принципиальных моментах (провансальский центр к тому времени прекратил свое отдельное существование). Таким образом, раскола между сефардами и ашкеназами не случилось. Однако, уже в новое время случился, например, раскол между ортодоксами и реформистами, и носил он не обрядовый характер, а зиждился на принципиальном вопросе: создана ли Тора Вс-вышним или написана людьми? Реформисты, придерживающиеся второй точки зрения, получили тем самым возможность, фактически произвольно (т.е. без учета предшествующей традиции), приспосабливать практические заповеди к меняющимся условиям общественной жизни. В результате сегодня мы имеем ситуацию, когда ортодоксы вообще не признают реформистов за соблюдающих евреев, т.е. приравнивают их к атеистам. Полагаю, не стоит пояснять, как это влияет на вопрос о власти в отдельных общинах в диаспоре и на положение реформистов в Государстве Израиль, где есть государственные сефардский и ашкеназский Главные раввины, но нет реформистского.

А теперь, наконец, о мусульманах. Лихачев утверждает, что «умма раскололась на суннитов и шиитов» исключительно в связи с «проблемой легитимности руководства мусульманской общиной». Это, опять же, правда.

Умма – мусульманская община – действительно раскололась на тех, кто считал, что своего главу – халифа – должна избирать вся община, и тех, кто считал, что светская и религиозная власть должна принадлежать исключительно имамам из числа потомков четвертого халифа Али. Однако тут логично было бы задать вопрос: а чем, собственно, обосновывается легитимность того или иного руководства? При ближайшем рассмотрении становится понятным, что пресловутый вопрос о власти опять-таки является следствием мировоззренческого расхождения.

Мусульманки Европы. Фото blog.fontanka.ru

Формальной основой его служит спор о последних словах Мухаммеда, а именно о том, что он оставил умме вместе с Кораном: «мою Сунну» (слова и дела) или «мое семейство»? Приверженцами первого варианта завещания являются те, кто считает, что Мухаммед был уникальным явлением – пророком, лично призванным Аллахом, все преемники которого могут претендовать лишь на земную власть (как светскую, так и духовную); приверженцами второго – верящие, что прямые потомки Пророка наследуют его святость, а именно поэтому и власть. Поскольку прямые потомки были у Мухаммеда только по линии его дочери Фатимы, замужней за Али, двоюродным братом Пророка, понятно, почему именно от Али шииты ведут цепочку праведных имамов. При этом живые слова имама, с точки зрения шиитов, имеют приоритет перед письменной Сунной – сборниками рассказов (хадисов) о поступках и высказываниях Пророка и четырех праведных халифов, – на которую опираются сунниты. То, что последний легитимный наследник халифа Али умер еще в IX в., для шиитов значения не имеет, поскольку на земле все это время пребывает двенадцатый, скрытый, имам Махди, мистическим образом общающийся со своими адептами.

Все вышесказанное было призвано убедить читателя, что ислам не имеет никаких принципиальных отличий от других религий в том смысле, что в основе религиозных расколов во всех них лежат мировоззренческие разногласия. А то, что эти разногласия практически сразу же выливаются в споры о власти, является естественным следствием внутренней целостности любого религиозного мировоззрения. Впрочем, это свойственно и мировоззрениям атеистическим, что легко наблюдать на примере коммунистической и нацистской, либеральной и националистической идеологических и государственных моделей. А это значит, что ислам не является уникальным «мировоззрением, осмысляющим мир в терминах власти и доминирования», как его определяет Лихачев. Все идеологии, так или иначе, стремятся к доминированию в мире (свидетельством чего являются присущие всем им обязательные утверждения о своей исключительной правильности по сравнению с другими учениями), а политическая власть является если не необходимым условием, то весьма важным подспорьем для такого доминирования.

Тем не менее, мы должны все же признать правоту Лихачева в том, что «современный мусульманский мир находится в ситуации жесточайшего когнитивного диссонанса, вызванного кардинальным несоответствием окружающих реалий базисным основам мировоззрения». Автор видит причину в том, что «сталкиваясь с ситуацией очевидного отставания собственного общества в развитии от другой цивилизации», исламский мир «остро ощущает собственную слабость и уязвимость», что «неизбежно обуславливает крайне болезненную реакцию». Т.е. дело не в культурном отставании как таковом, а в невозможности из-за этого отставания привести «окружающие реалии» в соответствие с «базисными основами мировоззрения». Иными словами, мир плох, но его защищает американская армия, победить которую не хватает сил. Это сильно расстраивает мусульман и становится причиной их «болезненной реакции» в виде международного терроризма.

Вместе с тем, будет несправедливым утверждать, что лишь исламу присуща агрессивная форма распространения своего идеологического и политического влияния. Ведь и сегодня американская армия и войска других стран НАТО не просто защищают западные либеральные ценности на своей территории, но и регулярно наносят превентивные вооруженные удары по тем, кого считает наибольшей угрозой этим самым ценностям. Правда, между радикальным исламом и западной цивилизацией имеется существенное различие. Запад выбирает себе противников по силам, радикальные же исламисты с силой противника не считаются. Запад жестко контролирует собственные потери и старается более-менее ограничить потери противника, хотя бы среди мирного населения. Исламисты не обращают внимания на собственные потери и стараются максимизировать потери противника, особенно среди мирного населения. Все это так, но будет ошибкой утверждать, что так было всегда.

Я не знаю точно, что подразумевает Лихачев под «иудео-христианской цивилизацией», но если посмотреть на историю всех трех ее составляющих: иудаизма, христианства и современного западного общества (каждая из которых, вообще-то, принципиально отрицает остальные две), то мы должны будем признать, что и в них было достаточно кровавых эпох. Завоевание Земли Израиля и восстание Маккавеев, Крестовые походы и Великая инквизиция, Варфоломеевская ночь и Тридцатилетняя война, Великая Французская революция и наполеоновские войны могут составить достойную конкуренцию любой из волн арабских и турецких завоеваний. А уж ХХ век подарил человечеству такие примеры всемирных агрессий и массовых уничтожений во имя торжества расовых ли, классовых ли идей, до которых еще долго будет далеко Аль-Каиде и Талибану, Хамасу и Хезболле вместе взятым. И с другой стороны, «ислам просветителей и ученых, художников и мистиков, богословов и поэтов», который Лихачев считает противоречащим «внутренней логике развития ислама в целом», долгое время был именно мейнстримом мусульманской цивилизации, под сенью которой сохранилось наследие античности и процветали сефардские общины.

Иными словами, рационален лишь сегодняшний Запад и фанатичны лишь сегодняшние исламисты. Почему это так, как долго это будет продолжаться и что с этим делать?

На первый взгляд, мы возвратились к тому вопросу, с которого начал свою статью Лихачев: «Так в чем же причина неудачи практически всех (за редчайшими исключениями) попыток модернизации и демократизации по западным образцам, внедрения системы прав человека и общечеловеческих ценностей в мусульманском мире? Что это – временная историческая синкопа на пути прогресса,.. маргинальный “съезд” с магистрального пути развития человеческого сообщества, или серьезный системный сбой, обойти который не так-то просто?» Однако, такая постановка вопроса уже заключает в себе изначальную посылку, предполагающую существование некоего «магистрального пути развития человеческого сообщества», сутью которого является «прогресс», а воплощением «модернизация и демократизация по западным образцам, внедрение системы прав человека и общечеловеческих ценностей». Но дело в том, что все это истинно лишь для приверженцев и носителей либеральной западной модели постхристианской цивилизации. Никаких объективных исторических доказательств существования какого-либо общечеловеческого прогресса мы найти не можем. Даже зримый технический прогресс является феноменом, присущим исключительно последним трем столетиям западной истории, что же касается политической и гуманитарной сферы, то увидеть здесь прогресс можно лишь путем грубого насилия над исторической реальностью. Гораздо адекватнее описывать человеческую историю, как одновременную и/или последовательную цепочку отдельных цивилизаций – сообществ, системообразующим фактором которых является то или иное мировоззрение.
Вместе с тем, есть и нечто общее, что их объединяет, а именно первоэлемент, лежащий в основе любого сообщества – сам человек. Любая религиозная или научная концепция, претендующая на то, чтобы стать основой для создания новой цивилизации, должна показать пути удовлетворения базовых человеческих потребностей:
– духовных (вера, альтруизм);
– интеллектуальных (творчество, познание, эстетическое чувство);
– социальных (власть, статус, сохранение рода);
– материальных (собственность);
– физиологических (еда, секс, безопасность).

В каждом человеке эти потребности сочетаются в различной пропорции, а в обществе в целом в каждый конкретный исторический период приоритет имеют те или другие из них. Хотя при этом процентное соотношение индивидов, для которых основными являются потребности каждой из категорий, в любом сообществе, по-видимому, является постоянным. Иными словами, людей, для которых важнее всего вопросы веры, всегда гораздо меньше тех, для кого самое главное хорошо поесть, но в определенный исторический период именно первые могут задавать тон и определять общую систему ценностей.
Деградация доминирующих общественных ценностей от духовных к физиологическим связана с динамикой развития конкретной цивилизации. Как уже было сказано, каждая из них базируется на собственной целостной модели мира и концепции человеческой истории, преимущество которой относительно других логически недоказуемо. Вместе с тем, любое такое учение является «ограниченно годным» в пространстве и во времени. В пространстве, поскольку каждый народ имеет свой «характер», которому подходит не любая жизненная модель. Это прекрасно иллюстрирует реакция киевского князя Владимира Святого, отказавшегося, согласно легенде, исламизировать Русь, т.к. учение Мухаммеда запрещает употребление спиртных напитков, а «Руси веселие есть пити и без того быть не можем». За этим историческим анекдотом кроется понимание древним летописцем проблемы культурной несовместимости, вследствие которой народы органически неспособны принять внутренне чуждые им учения, а интеграция их в построенные на этих учениях государства всегда бывает насильственной и временной. Кроме того, историческая практика со временем проверяет адекватность любого мировоззрения объективным условиям. Иными словами, логически опровергнуть обещанный через двадцать лет конец света (или, наоборот, построение коммунизма) невозможно, однако, если он не состоится в указанное время, данное учение рискует остаться без приверженцев, а построенная на нем цивилизация в непродолжительном времени сойти с исторической сцены. В силу указанных причин все цивилизации проходят периоды возникновения и развития, стагнации и упадка, модернизации или смерти, разделения или объединения.
Каждая цивилизация начинается с веры в справедливость лежащего в ее основе учения и готовности всем пожертвовать ради его торжества, а заканчивается полным разочарованием и замкнутостью на сиюминутных проблемах. Сначала люди едят, чтобы иметь силы служить Б-гу, а заканчивают тем, что службу Б-гу превращают в средство заработать себе на хорошую еду. Первый период обычно характеризуют как эпоху религиозного (или антирелигиозного) фанатизма, последний – как время катастрофического падения нравов. На пути между ними общество проходит периоды высокого просвещения, беспощадной борьбы за власть и грубого меркантилизма. Таким образом, упадок нравов является свидетельством глубокого идеологического кризиса, за которым может последовать возникновение новой идеологии, обновление старой или же полный распад общества и даже исчезновение народа.

К началу ХХ века исламские государства пребывали в состоянии затянувшегося цивилизационного кризиса. Обновление было связано с резким взлетом национализма, в первую очередь, арабского и турецкого, как новой идеологической основы существования этих народов. Однако национализм имеет ту особенность, что исчерпывает свою созидательную роль, как скоро достигает своей цели – создания и укрепления национального государства. Лишь только исчезает угроза его уничтожения, начинается поиск новых смыслов существования. В результате целый ряд арабских стран, Турция, Пакистан, Индонезия оказались под властью военных режимов правого или левого толка, со временем становившимися все менее иделогизированными и, соответственно, все более прагматичными. Вместе с тем иранская и афганская монархии стали на путь модернизации по западной модели, что привело их к конфликту с базовыми культурными кодами подвластных народов. Таким образом, к концу ХХ века в этой части света опять возник идеологический вакуум, который на этот раз стал заполняться модернизированной версией ислама. Как любое новое идейное движение, он сегодня пребывает на первой стадии – стадии фанатизма, стремления распространить свое влияние по всему миру и готовности жертвовать всем во имя веры. То, что на практике это приняло облик международного терроризма, действительно обусловлено исключительно военной слабостью по сравнению с основными противниками. Любопытно отметить, что Израиль, бывший в эпоху национализма главным врагом арабского мира, сегодня превратился лишь во второстепенную цель исламистов, воюющих против западной культуры в целом.

Сколько это будет продолжаться, сказать сложно. Совершенно очевидно, что хронологические рамки существования различных цивилизаций и продолжительность отдельных периодов внутри них различны и зависят от особенностей, лежащих в их основе идеологий и конкретных исторических условий их существования. От этого же зависит их способность к обновлению или модернизации. Иными словами, мы не в состоянии предсказать, как долго исламский мир будет пребывать в состоянии сегодняшнего фанатичного подъема. С другой стороны, исходя из общей логики развития цивилизаций, можно прогнозировать, что со временем этот период сменится более спокойной и гораздо более длительной стадией. Это значит, что соседи мусульман должны заниматься не уничтожением или перестройкой по западным лекалам исламского мира, а укреплением основ собственных цивилизаций, модернизацией образующих их идеологий, внутренней консолидацией и оздоровлением своих обществ. Выстраивание отношений с мусульманским миром в этот период должно вестись, исходя из существования неустранимых коренных цивилизационных различий, но с уверенностью в возможности построения равноправных отношений на основе защиты территории «своей» цивилизации, в т.ч. путем жесткого ограничения идеологической и, главное, демографической экспансии. Опасения, что это приведет к подрыву базовых для западной цивилизации принципов свободы слова и права на передвижение, должны быть отброшены, т.к. и сейчас эти свободы ограничиваются в ситуациях, когда злоупотребление ими грозит подрывом основ существующего строя. Запад не в состоянии вестернизировать мусульманские народы, но последние имеют сегодня шанс исламизировать Запад просто путем механического замещения населения. Если Старый Свет не хочет повторить судьбу Западной Римской империи, он должен осознать кризис своей цивилизационной модели, найти силы для ее модернизации и быть готовым защищать ее всеми доступными средствами.

Отдельный вопрос касается Украины. Как справедливо заметил Лихачев, нашей стране не угрожает сегодня «ислам его крымскотатарских друзей». Но проблем от этого меньше не становится. Украина переживает последний этап существования коммунистической цивилизационной модели советского типа и попытки замещения ее моделями либеральной или националистической. При этом последние две в Европе также пережили уже свои лучшие времена и имеют достаточно ограниченный миссионерский ресурс. О состоянии конкурирующих на украинской территории цивилизаций можно судить по ценностным предпочтениям их приверженцев. Просоветскую часть населения и представляющую ее политическую и интеллектуальную элиты интересуют только вопросы собственности и удовлетворения минимальных физиологических потребностей. Иными словами, народ думает, как прокормиться, а вожди – как накрасть и убежать.

Но и проевропейская часть общества не поднимается в своих интересах выше социальных ценностей. Иными словами, народ думает о том, как обеспечить будущее себе и детям, а вожди ради власти готовы пожертвовать собственной безопасностью. Вера и альтруизм, творчество и познание пребывают на маргинезе общественных ценностей. Как следствие, церкви и университеты находятся в глубоком кризисе, а религия и наука превратились в источники дохода и поле борьбы за титулы и звания. Совершенно очевидно, что такое состояние общества является предвестником если не краха самой украинской государственности, то превращения Украины в некое подобие современных Сомали или Мексики, где номинальная центральная власть не в силах контролировать конкурирующие племена или наркокартели. Эта проблема в принципе не имеет технического решения, а требует нового идеологического обоснования самого существования народа. Ни историческая, ни политическая наука не в силах предсказать, какой будет новая (или обновленная) религия украинцев, но то, что без ее появления нас ждут тяжелые времена, видно даже невооруженным взглядом.

До головної сторінки
Контакт

Copyright Форум Націй © 2004-2012
Дизайн та підтримка- О. З.