|
ПОХОРОНЫ
И СВАДЬБЫ
ГОРАНА БРЕГОВИЧА
Костюмов
у Бреги всего два: один белый – для свадеб, другой чёрный – для
поминок. Накануне он пообещал, что всем будет весело, и потому на
сцену должен был выйти в белом. Покуда он примерялся да раздумывал,
народу, заполнившему Михайловскую площадь по самую верхушку памятника
княгине Ольге, помнящему наизусть все мелодии из «Аризонской мечты»
и дружно выпадающему в осадок под достопамятный «Калашников» из
«Андеграунда», дожидаться выхода того самого обещанного «свадебно-похоронного
оркестра» становилось всё натужнее, а местами совсем уж невмоготу.
Народ захотел пережить всё сразу: отжениться и умереть, вылезть
из утробы и войти в коматоз, пережить первую брачную ночь и тут
же лечь в гроб – лишь бы поскорее к нему вышел Он и спел всё, что
в таких случаях полагается.
Бреговича получали порционно. Вначале все узрели такую себе заурядненькую
струнную группу. Потом хор, сплочённый крепкой мужской дружбой.
Чуть позже «из публики» вышли заливистые трубачи и валторнисты –
явно потомки тех ещё цыган, которых лет сто назад в Сербии отлавливали,
давали в зубы по инструменту и за полчаса выучивали играть военные
сигналы в военных же оркестрах. Предтечей завалился на сцену длинноволосый
молодец-аккордеонист, большой любитель приударить по барабанам и
зычно что-нибудь пропеть. И наконец появился хозяин этого, по образу
и подобию своей музыки, оркестра. На протяжении двухчасового с гаком
концерта особо перетруждаться с такой шельмованной труппой Бреговичу
явно не пришлось. Сидел себе, оркестром не дирижировал. Лишь изредка
резким движением руки вонзал палец в небо, «ставя» наиболее мощные
и милые его сердцу аккорды. Пил виски и получал удовольствие. Вся
его работа, в общем, сводилась к тому, чтобы контролировать процесс,
время от времени играть на гитаре и ещё реже напевать вполголоса
что-нибудь всем родное и знакомое. Словом, постоянное движение между
порядком и свободой в музыке, в которой, если честно, можно всё:
и огульный экуменизм церковных хоралов, и заунывная сербская пастораль,
и омут бешеной цыганской энергетики, куда с ускорением свободного
падения тянут вас добрых сорок три рожи на сцене, включая самого
композитора, в чьих озорных, красивенных глазах – неистовый огонь
жизненной силы, бьющая ключом вода времени и, как вы уже успели
заметить, очень много медных труб...
Война 1992 года освободила Бреговича от огромного балласта: он потерял
всё, что ему дала бешено популярная в Югославии 1980-х созданная
им группа «Белая пуговица», – славу «убийцы» классической рок-музыки
англо-американского образца и собственность, нажитую на гонорарах
от такого «киллерства». Как признаётся сам композитор, «всё, что
у меня осталось, – десяток друзей и тридцать важных для работы знакомств.
Если бы не война, того, что я пишу сейчас, я бы не писал. Я работал
для кино, как маньяк. Мне позарез нужны были деньги, мне позарез
нужно было бросать их на ветер». Горану повезло работать с режиссёром
Эмиром Кустурицей, который относился к музыке как к полнокровному
герою, давал ей возможность существовать на правах персонажа, суть
которого – не сопровождение и не расцветка попавшегося на крючок
объектива кадра, а бьющая ключом жизнь. Бреговича это вполне устраивало.
Вообще, вырвать его саундтреки из любого фильма – значит обречь
кино на моментальную смерть. Музыка югослава создаёт какое-то своё
поразительное ощущение времени – донельзя странное и до слёз романтичное.
Благодаря ей каждый предмет принимает особую форму, и какая бы дурь
ни была в кадре (а то, что ежесекундно выдаёт Кустурица в каждом
своём фильме, иначе и не назовёшь), хочется эту дурь что есть силы
полюбить и крепко-крепко к ней прижаться. И ещё навсегда запихать
в себя эту дичайшую смесь элементов, дарящую ощущение полного музыкального
блаженства.
Творчество Бреговича, похоже, навсегда застряло где-то на полпути
между стихийным фольклором и серьёзной симфонической музыкой. Для
композитора уже несуществующего государства, повисшего на тонком
волоске безвременья, месторасположение вполне логичное. Если хотите,
близкая ему культура – это люди, способные плясать под одну и ту
же музыку на всей территории Балкан. Корни его – из старины пятисотлетнего
пограничья между православием, исламом и католичеством, и Бога ради,
покажите ещё хотя бы одного композитора, который смог бы эту реально
уже не существующую культуру воскресить и ввинтить в живую повседневность,
не срываясь позорно на мазню и скуку? Секрет Бреговича в том, что
из его нутра вместе с неистребимой народностью во всю мощь прёт
дух времени: колоссальный, мощный, звучащий одновременно и по-новому,
и по-древнему. Ещё от Бреги за сто вёрст веет идеальным слухом,
природным чувством вкуса и редкой душевной цельностью: качествами,
присущими ему чуть ли не с рождения и от которых он, судя по всему,
ещё очень долго не собирается отказываться. Уж в этом он ретроград
и консерватор, каких ещё надо поискать.
Благодарные же его соотечественники утруждать себя подобными розысками
вовсе не собираются. Говорят, некоторые песни Бреговича уже взаправду
звучат на свадьбах и похоронах и стали настолько традиционными,
что все позабыли, кто их на самом-то деле сочинил.
Роман
ЮСИПЕЙ, журнал «Профиль»
http://www.profil-ua.com/?view=material&mID=10641 |
