РОССИЯ И УКРАИНА – ДИВЕРГЕНЦИЯ ПОСТОВЕТСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ

Дмитрий ФУРМАН, доктор исторических наук, руководитель Центра СНГ РАН

История постсоветского пространства даёт яркую картину дивергенции политических систем новых государств. Исходной точкой их политического развития была система официальной идеологии и формальных институтов, общая для всех советских республик от Эстонии до Туркмении. Общими были и провозглашённые ими цели – построение демократических обществ и рыночной экономики.
Тем не менее, сейчас, через 15 лет после распада СССР, мы можем констатировать возникновение в постсоветских государствах принципиально разных и максимально удалённых друг от друга политических систем. Разброс оценок политических систем различных стран, которые каждый год даются экспертами американской неправительственной организации «Фридом хауз», сейчас имеет для постсоветских стран такой же диапазон, как для всех стран мира в целом. Эстония и Латвия имеют ту же максимальную оценку демократичности, что и старые демократии западных стран, а Туркмения – ту же максимальную оценку авторитаризма, что и такие страны, как Северная Корея, Ливия и Сирия.
Это предельное различие политических систем возникло не сразу: условия горбачёвского СССР не позволяли в отдельных республиках сформироваться ни полностью авторитарным, ни полностью демократическим политическим системам, и первые постсоветские годы диапазон политических систем был меньше, чем сейчас (как для построения развитой демократии, так и для построения «развитого авторитаризма» нужно время). Но такие государства, демонстрирующие сейчас противоположные политические системы, как Туркмения и балтийские страны, достигли предельных оценок очень быстро – менее, чем за 10 лет.
Россия и Украина в постсоветском пространстве принадлежат к группе стран со «средними» оценками демократичности. Как географически, так и по оценкам их политических систем они как бы между стабильными и развитыми демократиями балтийских стран (прежде всего Эстонии и Латвии) и тоже «развитыми» авторитарно-тоталитарными системами Туркмении и Узбекистана. Тем не менее, на протяжении постсоветского периода российская и украинская системы также постепенно удалялись друг от друга и, очевидно, в ближайшие годы будут ещё более удаляться.
Россия на протяжении всего постсоветского периода развивалась в одном направлении – создания жёсткой системы личной власти президентов, передающих свою власть назначенным ими преемникам, при которой выборы всё более играют роль формального легитимизирующего ритуала. Как я думаю, первым шагом в этом направлении было то, что в России не было референдума о независимости, подобного украинскому, и таким образом, само создание новой российской государственности не было основано на демократическом волеизлиянии. Это с самого начала сделало для Ельцина уход из власти практически невозможным, не оставило для него иного выбора, кроме создания системы «безальтернативной» президентской власти. Этапы этого процесса – переворот 1993 г., принятие суперпрезиденской конституции, выборы 1996 г., передача власти от Ельцина к Путину и последовательные меры Путина по ограничению роли демократических институтов и бюрократизации системы власти.
Развитие Украины не имело такого же ясного и неизменного изначального вектора, как развитие России. Начальная ситуация возникновения украинского постсоветского государства отличалась от ситуации возникновения постсоветской России и была более благоприятной для развития демократии. Л. Кравчук был единственным из трёх участников беловежских соглашений, который мог опираться в своих действиях на народный мандат в виде результатов референдума о независимости. Поэтому утрата власти не представляла для него той же личной опасности, как для Ельцина. Кравчук мог позволить себе проиграть на выборах 1994 г., которые явились для Украины первым мирным и совершённым в рамках демократических процедур эпизодом передачи власти от президента к его оппоненту и сопернику на выборах. В 1994 г. Украина создала прецедент демократической ротации власти, которого так до сих пор и не было в российской истории. Но дальше развитие Украины идёт не в направлении закрепления этого механизма демократической ротации, а в противоположном направлении. Фактически Л. Кучма попытался воспроизвести в Украине российскую систему власти «безальтеративного» президента, назначающего такого же «безальтернативного» преемника. Эта попытка была сорвана так называемой «оранжевой революцией». Говорить о стабильной демократии в Украине, разумеется, рано. Стабильной она сможет стать только после серии ротаций, когда система реальных выборов, дающих возможность победы разных политических сил, станет нормой. Но Украина сделала уже ряд важнейших шагов в этом, противоположном российскому направлении.
Чем можно объяснить это различие векторов политического развития наших стран?
Эволюция политической системы России может быть описана в рамках модели path dependence, зависимости от выбранного пути. Это – однолинейное развитие, вытекающее из логики «выбранного пути», исхода первоначальной альтернативной ситуации.
Но мы не можем говорить о такой же предопределённости политического развития исходной ситуации в Украине. Исходная ситуация, действительно, облегчила возможность ротации в 1994 г. Но она лишь в незначительной мере могла помешать попытке Л. Кучмы создать систему «безальтернативной » власти. (В Беларуси в 1994 г. также происходит мирная и демократическая ротация власти, но это не помешало второму главе белорусского государства, пришедшему к власти демократическим путём, создать полностью исключающую демократическую ротацию политическую систему.) Для того чтобы попытка Л. Кучмы была сорвана, потребовалась другая альтернативная ситуация «оранжевой революции».
Кроме того, сами различия исходных ситуаций в России и Украине не могут быть объяснены просто случайными факторами «выбора пути» и поэтому не могут быть отправным пунктом для объяснения теперешних различий. То, что в Украине был референдум о независимости, а в России его не было – не случайность, а связано с отличиями украинского и российского обществ.
Поэтому для объяснения различий политического развития Украины и России мы должны попытаться найти какие-то определяющие их более глубокие культурные факторы.
Роль культурных факторов в различии постсоветских политических систем очевидна. Не случайно, разумеется, что балтийские страны, сразу же вступившие на путь демократического развития и быстро достигшие стабильной демократии – это единственные страны в СССР с доминированием западных форм христианства – католицизма и лютеранства и исторически тесно связанные с западным миром.
Украина и Россия по глубоким основаниям своих культур – страны родственные, в обеих доминирует православие, и на протяжении своей истории тесно взаимодействовавшие в культурном отношении. Тем не менее, есть ряд очень глубоких особенностей наших культур, как я думаю, влиявших на постсоветское развитие и на исходы его альтернативных ситуаций.
Вся история России – это история строительства мощного авторитарного имперского государства. При этом в отличие от колониальных империй западных стран, где были резкие разграничения метрополий и колоний, и соответственно – могла быть демократизация общества метрополий при сохранении колоний, в России авторитарный характер власти и сохранение полиэтнического имперского государства были неразрывно связаны друг с другом. На протяжении российской истории было только два периода, когда страна была без единой авторитарной власти – «Смутное время» начала XVII в. и период революций 1917 г. и последующей гражданской войны. Оба эти периода вошли в национальную память и национальное сознание как страшные периоды кровавого хаоса и ослабления государства, когда под угрозой было само его существование. Такой национальный опыт создаёт определённые психологические установки, влияющие на поведение политиков и народа. В 1990-91 гг. восприятие событий русским народом в громадной мере определялось этим национальным опытом. В перестройке и событиях 1991 г. люди увидели начало третьего периода хаоса. Наоборот, консолидация власти Ельциным и затем Путиным была воспринята как конец этого страшного периода, возвращение нормальных условий существования. Особенности национального опыта и сформированных им установок толкали общество на путь построения системы сильной «безальтернативной» президентской власти.
Украинский национальный опыт – совершенно иной. Украинская история не создала в национальном сознании жёсткой связи между расцветом нации и национального государства и его авторитарным устройством. Украина не только не создала своего мощного централизованного и имперского государства, но на протяжении большей части своей истории вообще не имела независимости. Период относительной независимости в украинской истории связан с устройством казацких государственных образований, принципиально отличным от русского самодержавия. Это различие в национальном опыте не могло не сказываться на восприятии событий периода распада СССР и на поведении в этой ситуации наших народов. В украинском сознании не могло быть столь характерного для русского стремления скорее пройти через период политической неопределённости и вернуться к нормальному существованию при безальтернативной власти.
Другим важнейшим отличием русской и украинской культур, влиявших на политическое развитие постсоветской эпохи и связанным с тем, о котором я говорил выше, было различие в степени национальной консолидации. Русский народ, бывший этническим ядром империи, раньше, чем украинский, сформировался как нация и достиг значительно большей культурной однородности. На всём громадном пространстве от Калининграда до Владивостока у русского населения очень мало региональных культурных различий и слабые региональные самосознания. Эта культурная однородность при общей для всего постсоветского пространства неразвитости институтов гражданского общества означает атомизированность индивидов, их относительную беззащитность перед государством.
Наоборот, наличие в Украине сильнейших культурных различий, связанных с незавершённостью процесса национального строительства, (четыре церкви, претендующие на национальную роль, два разговорных языка, сильнейшие региональные культурные различия и самосознания) создаёт отчасти функциональную замену институтов гражданского общества, отчасти – основу для его формирования.
Различия национальных культур и национальных психологии русских и украинцев, влиявшие на постоветское политическое развитие, на мой взгляд, несомненны. Но могут ли эти различия оцениваться? Можем ли мы говорить, что одна культура «лучше» другой?
Я думаю, что оценки – возможны, но они не должны носить абсолютного характера. Это – оценки с точки зрения определённых задач, стоящих перед обществами, и в зависимости от изменения этих задач «достоинства» могут становиться «недостатками» и наоборот.
Если исходить из задач строительства мощного национального государства, способного подчинять своей воле другие, то есть задач, стоявших перед всеми народами в XVII – XX вв., то русские – народ, достигший громадных успехов, и сформированные историей и культурой качества русских, несомненно, способствовали этим успехам. Русские создали то, о чём мечтали националисты других народов – мощное единое имперское государство с великой национально-русской культурой. Но качества, приносящие успех в одной ситуации, могут приносить неудачу в другой. Если задачей становится не построение великого национального государства, но построение демократического общества, «достоинства» становятся недостатками. Национально-государственные успехи России на протяжении всей её истории оборачиваются неудачами, когда возникает новая задача – задача демократического строительства. И наоборот, то, что может оцениваться как украинские «недостатки» (отсутствие мощной государственной традиции, культурная неоднородность), способствует успехам в разрешении новых задач.
В русских сказках «умные старшие братья» в новой неожиданной ситуации уступают «глупому» младшему именно потому, что они «умные», что у них есть привычная система поведения, которая до этого всегда приносила успех, но которая не эффективна в новой ситуации. В иерархии советских народов русские считались «старшими братьями», И с точки зрения задач национальногосударственного строительства это, несомненно, так. Но когда история выдвигает новые задачи – построение демократического общества, младший брат оказывается впереди старшего.
Дивергенция политических систем, о которой я говорил – процесс, продолжающийся на протяжении постсоветской эпохи. Но даже в рамках этой эпохи это – не необратимый процесс расхождения – системы то удаляются друг от друга, то приближаются. Дивергенцию нельзя понимать, как процесс постоянного и равномерного удаления друг от друга и экспстраполировать его в будущее. Построение демократии – объективная цель современного развития. Разные народы в достижении этой цели сталкиваются с разными трудностями и достигают её раньше или позже. Но в большом временном промежутке зона демократии расширяется. Россия придёт к реальной демократии, очевидно, позже, чем Украина и более болезненно. Но – придёт. Поэтому теперешнюю дивергенцию следует понимать, как временное явление. Сейчас мы удаляемся друг от друга. Но через какое-то время, когда система, основанная на стабильных «правилах игры» и возможности победы разных политических сил, установится и в России, мы снова сблизимся.

Доповідь на конференції «Совєтський тоталітаризм в Україні: історія та спадщина» (Київ, 2-6 вересня). Друкується з особистого дозволу автора.